19 января, 2009 (понедельник, 00:31) Критический момент
Во времена, когда все идет хорошо, заблуждения экспертов и глупость политиков терпимы - в конце концов, лучше пусть они обманывают друг друга, чем ставят эксперименты над людьми. Во времена кризиса, однако, такое поведение становится опасным для окружающих - не только людей, но и целых стран. История кризисов дает этому массу примеров.
Кризис 1930-х в Европе многих застал врасплох. Двадцатые годы были периодом бума, когда казалось, что регулируемый капитализм времен Первой мировой войны никогда не вернется, как никогда больше не будет и самой войны. В 1927 году весь мир, включая «страну-изгоя» СССР, подписал Пакт Келлога , запретивший применение силы.
Почему регулируемый капитализм внушал англичанам неприязнь? Потому что он напоминал о том, о чем все хотели прочно забыть: о миллионах погибших, о продуктовых карточках, о нехватке товаров. А вот свободный рынок вызывал в памяти благословенное время до августа 1914 года, когда англичанин мог прожить жизнь без государства. Он мог поменять любую сумму денег и без всякого разрешения поехать в любую страну (кстати, и в Британию иностранцы приезжали и жили без всякой регистрации).
В 1928 году Британия пришла к демократии - женщины наконец были уравнены в избирательных правах с мужчинами. До прекрасного нового мира было рукой подать. Лидер либералов Ллойд Джордж проводил выборную кампанию 1929 года под лозунгом «Мы можем победить безработицу». Он не подозревал, что скоро в некоторых городах страны безработные будут составлять большинство населения и многотысячные голодные марши будут сменять в Лондоне столь же масштабные антивоенные демонстрации.
Когда 24 октября 1929 года в США лопнул спекулятивный пузырь, многие европейцы считали, что их это не затронет. Экономические показатели Британии выглядели неплохо, но, как и 80 лет спустя, оказалось, что невозможно построить капитализм с человеческим лицом в отдельно взятой стране. Слишком многое в экономике оказалось завязано на американском процветании и, что еще важнее, на американских займах.
Вначале, впрочем, Британия даже выиграла от кризиса, который (как и нынешний) сильнее всего ударил по странам - производителям сырья. Цены на сырье, потребителем которого была британская промышленность, резко упали. Конечно, из-за того, что по всему миру упал платежеспособный спрос, пострадал и британский экспорт, но в целом через год после начала кризиса британское сальдо торгового оборота улучшилось на 20%.
Английский пациент
Теперь за половину физического объема произведенных ими товаров британцы покупали весь прежний объем импорта. Зарплата осталась примерно на том же уровне, что при общем падении цен позволяло потребителю купить даже больше, чем до кризиса.
Таким образом, английский пациент встретил мировую эпидемию в лучшем состоянии, чем другие. Но удалось ли власть имущим разглядеть в кризисе новые возможности?
Ответ на этот вопрос будет скорее отрицательным. На первый взгляд, можно зачесть в плюс то, что британская элита, этот закрытый клуб дальних родственников и одноклассников, консолидировалась. Следуя инстинкту, политический класс оставил на время жесткое регби, но, возможно, те самые силы, которые помогли Британии сохранить тогда стабильность, и не позволили ей сделать рывок вперед.
События развивались стремительно. Лейбористы, бывшие у власти в момент американского обвала, ритуально заклеймили капитализм и тем не менее сразу пошли на поклон к «пингвинам из Сити» (выражение Ллойда Джорджа). Дело в том, что после Первой мировой Лондон пытался вернуть себе статус финансового центра мира. С этой целью всячески привлекались «горячие» деньги, то есть краткосрочные спекулятивные капиталы, которые, управляемые слухами, мечутся с одного рынка на другой с изяществом стада носорогов.
Пользуясь напряженными отношениями Берлина и Парижа, лондонские банкиры занимали у французов под 2% и давали немцам под 8-10%. Когда немцы объявили мораторий на выплаты - по-нашему дефолт, - англичане оказались крайними и виновато попросили в долг у тех же французов и американцев.
Те потребовали сбалансировать госбюджет. Чтобы вернуть доверие международных банкиров, правительство не тронуло довольно приличный по тем временам резервный фонд. Бюджетный дефицит решили покрыть за счет повышения налогов и сокращения социальных расходов. Банкиры были удовлетворены, но не настолько, чтобы прекратить бегство от фунта. Власти могли бы остановить крах валюты, если бы решились на меры в духе тех, что применила Германия, которая объявила валютный контроль и блокировала зарубежные счета.
Но для Лондона это означало бы проститься с амбициями финансовой столицы мира, и правительство склонилось перед банкирами. Лейбористы объявили о создании правительства национального единства, в которое вошли представители основных партий, а парламент принял бюджет жесткой экономии.
Было объявлено о росте подоходного налога и о сокращении зарплат на 10%. Полиции, впрочем, урезали лишь 5%, зато учителям, неспособным организовать бунт, - все 15%. Парижские и нью-йоркские банкиры заем дали, но это не предотвратило финансового обвала, ведь причина кризиса лежала вовсе не в роскошной жизни учителей, а в безудержных финансовых спекуляциях Сити. Принятые меры лишь помогли спекулянтам, а экономику, напротив, ослабили - потому что уменьшили платежеспособный спрос. Знакомая картина?
Ортодоксальные экономисты забывают и о том, что в обществе в момент кризиса накапливается напряжение, которое рано или поздно выходит наружу. Момент истины для Британии настал, когда военные моряки отказались заступить на вахту в знак протеста против сокращения жалованья. Это был еще не «Броненосец Потемкин», но тревога пронзила иностранных держателей английской валюты, и фунт рухнул вместе с «незыблемым» золотым стандартом. Ожидаемой гиперинфляции, впрочем, не случилось: валютный контроль, немыслимый еще вчера, помог Британии пережить 1930-е. Правда, пассивная экономическая политика привела к тому, что страна оказалась неготовой к новой войне. Кто читал трилогию «Меч чести» Ивлина Во, помнит описание разгрома англичан на Крите в 1941-м, а ведь немцы тогда использовали лишь крохотную часть сил, которые были двинуты против СССР.
Могла ли Британия выйти из кризиса сильнее? Вероятно, да. Младший министр в правительстве лейбористов Освальд Мосли предложил весьма креативную по тем временам программу действий: планирование внешней торговли, масштабное государственное вмешательство в индустрию и использование кредита для ее экспансии. Эта программа была слишком смелой для истеблишмента и шла против ортодоксальной идеологии свободного рынка. Мосли стал политическим отверженным. Выдающийся оратор, он вышел за рамки системы и попытался сломать ее, создав фашистскую партию. Он плохо кончил, но похожая программа была реализована на другой стороне Атлантики.
Доктор Рузвельт
Философ Антонио Грамши писал, анализируя кризис 1929 года: «Масса держателей акций настолько велика, что она уже подчиняется законам толпы». Все 1920-е годы на биржах США царили «быки». Финансисты, домохозяйки, клерки, парикмахеры залезали в долги, чтобы купить акций и заработать на их росте. Казалось, так будет продолжаться вечно, но пирамида не могла не рухнуть, обвалив, как и 80 лет спустя, экономику всего мира. Первоначальный ответ властей на ситуацию напоминал то, что мы видим сейчас. Министр финансов миллиардер Меллон считал рецессию скорее благом, чем злом: «Это вычистит гниль из системы, - говорил он. - Сладкая жизнь закончится. Люди будут больше работать и жить по морали. Предприимчивые люди подберут обломки у менее компетентных». Меллон советовал президенту Гуверу шоковую терапию: «Ликвидируйте профсоюзы, акции, фермеров, недвижимость». Эта тирада напоминает девиз Генри Форда: «Производить без единого рабочего все большее количество товаров, которые не стоили бы почти ничего ».
Гувер не послушал Меллона, но посчитал, что рынок сам себя вылечит. Три года он пытался оживить экономику, поддерживая цены, вливая деньги в банки и железные дороги. Эти меры лишь ухудшили состояние экономики. К 1933 году Штаты подошли в состоянии, близком к бунту. Миллионы безработных переезжали с места на место, и у этих отчаявшихся, озлобленных людей стала популярной идея пойти на Вашингтон.
Новый президент Рузвельт получил диктаторские полномочия и сразу стал осуществлять меры, сами разговоры о которых еще недавно были табу. Демократы считали, что решить проблему можно, только перераспределив деньги от большого бизнеса к фермерам, рабочим и мелким предпринимателям. Рузвельт говорил: «Наш прогресс измеряется не тем, добавим ли мы еще чего-нибудь к изобилию имеющих много, а тем, обеспечим ли мы в достаточной степени имеющих слишком мало».
Был резко повышен налог на прибыль, правительство стало жестко регулировать индустрию и банки, была создана система социальной безопасности. Правительство стало поощрять профсоюзы, чтобы те добивались повышения зарплат, и карало предпринимателей, которые получали конкурентное преимущество за счет несоблюдения трудовых стандартов. Американцы реализовали идеи английского экономиста Кейнса, которые стали востребованными на родине лишь годы спустя. Франклин же Рузвельт вошел в массовое сознание американцев фразой «Нам нечего бояться, кроме самого страха».
В Англии, давшей миру понятие «славная революция», crisis означает поворотный пункт, внезапную перемену. Может, к худшему, но, может, и к лучшему. Как в романе Стивенсона.
У нас не Стивенсон, у нас Достоевский, а кризис - это «затруднительное, тяжелое положение». Склонное к тому же повторяться снова и снова. Нобелевский лауреат по экономике Джозеф Стиглиц писал, что одной из главных причин азиатского кризиса 1997 года была стерилизация экспортной выручки путем накопления резервов в иностранной валюте. Это двигало вверх банковские проценты на внутреннем рынке, вынуждая компании занимать за рубежом. Что и привело к краху. Но именно такой была экономическая политика России последних лет. Нам, конечно, Азия не указ. Мы сами набьем себе шишки - да так, что мало не покажется.
Сегодня очень важен критический подход к тому, что делают власти. Ведь само слово «критический» означает «относящийся к кризису». История учит тому, что кризис начинают лечить именно те, кто его вызвал, часто теми же самыми действиями, которые привели к болезни. А вот вылечивают, как правило, другие.
1857 Телеграфная паника
Диагноз: первая мировая финансовая эпидемия
История болезни: когда владельцы крупной страховой компании скрылись с деньгами вкладчиков, нью-йоркские банки ввели ограничения на операции. Вкладчики стали забирать свои деньги. В те же дни затонуло судно, перевозившее для банков Нью-Йорка 15 тонн золотых монет. Банки стали банкротиться - сначала в США, потом по всему миру.
Новинка кризиса: телеграф распространял финансовые слухи и способствовал панике.
Осложнения: социальное напряжение внесло вклад в гражданскую войну 1861-1865 гг.
1893 Железнодорожный пузырь
Диагноз: перегрев экономики США
История болезни: масштабное строительство железных дорог сопровождалось спекуляциями на бирже, очень похожими на пузырь интернет-компаний в конце 1990-х. Банкротство одной из железных дорог вызвало крах крупнейших компаний, вывод средств из банков, панику на рынке облигаций, обвал ипотеки, рынка недвижимости и массовый обмен долларов на золото.
Новинка кризиса: в ментальность американцев вошел заброшенный викторианский дом.
Лизис: открытие приисков Клондайка и введение заградительных пошлин на импорт способствовали началу новой фазы роста.
Осложнения: многие американцы бросили свои дома и двинулись на Запад, в том числе в Калифорнию и на Аляску.
1920 Схема Понци
Диагноз: коллективное помешательство
История болезни: схема мошенничества, известная у нас как пирамида «МММ», впервые масштабно была применена в США итальянским иммигрантом Карло Понци. За 6 месяцев он превратился в преуспевающего бостонского миллионера. Он продавал купоны, на которые обещал 50% дохода за 45 дней. Девиз был такой: «Удвойте свои сбережения за 90 дней». Около 40 тыс. человек инвестировали $ 15 млн.
Новинка кризиса: Понци не перестает радовать нас разными реинкарнациями, в числе которых незабвенный Леня Голубков. Среди последних воплощений - бывший председатель NASDAQ Бернард Мэдофф, арестованный недавно. Судя по всему, размер его пирамиды составил $ 50 млрд. Мавроди отдыхает.
Лизис: нет - «Пойду куплю жене сапоги!»
Осложнения: падение финансовой пирамиды в духе Понци в Албании привело к восстанию 1997 года. Вся южная часть страны оказалась в руках банд повстанцев, иностранные посольства эвакуировали своих граждан. После того как восстание распространилось на север страны, в нее были введены 7 тыс. итальянских солдат под флагом ООН. Мир был восстановлен, но сотни тысяч единиц оружия попали в Косово.
1923 Гиперинфляция
Диагноз: немецкая лихорадка
История болезни: С 1914 года Рейсхбанк прекратил обмен бумажных денег на золото. После окончания Первой мировой войны союзники наложили на Германию репарации, а ее новые демократические лидеры пообещали народу увеличение зарплат и множество социальных выплат. В 1921-1922 годах политики включили печатный станок на полную мощность, но деньги обесценивались быстрее, чем их печатали. В 1923 году рабочим платили трижды в день, те сразу бежали в магазины, но торговцы прятали товар. Фермеры отказывались менять продукты на бумажные деньги. Начались голодные бунты. Олигархи, впрочем, были довольны - инфляция ликвидировала их долги, и на обесценивающиеся госзаймы они скупали предприятия. Интеллигенция продавала за хлеб мебель и одежду, профессора становились «челноками». Рабочие объединялись в банды, которые грабили фермы и выкапывали картошку. Предприятия и офисы обезлюдели и стали закрываться.
Новинка кризиса: чтобы обеспечивать 150 типографий, печатавших зиллионы марок ежедневно, 300 бумажных фабрик работали в три смены.
Лизис: когда политики увидели, что страна дичает на глазах, они в одну ночь ввели твердую марку.
Осложнения: разоренный средний класс вскоре пошел за Гитлером, которого поддержали и обогатившиеся на кризисе олигархи, не верившие в демократию.
1929 Великая депрессия
Диагноз: тяжелый паралич мировой финансовой системы
История болезни: обвал на нью-йоркской бирже 24 октября 1929 года вызвал самый суровый кризис в новейшей истории человечества - во всяком случае до нынешнего времени. В США обанкротилось 5 тыс. банков, безработица в городах составила 37%, миллионы потеряли свои дома. Особенно пострадали фермеры, основа тогдашнего среднего класса США. За короткий срок мировая торговля рухнула, грузооборот товаров упал в разы, особенно пострадали страны - экспортеры сырья. В Австралии, жившей за счет вывоза за рубеж мяса и шерсти, безработица выросла до 32%, ВВП Канады упал почти вдвое. Последовала череда девальваций валют, в том числе американского доллара. Единственной страной, которую кризис не затронул, был Советский Союз, который находился вне мировой капиталистической системы. Когда советское торгпредство в США объявило о 6 тыс. вакансий на стройках социализма, оно получило 100 тыс. заявок от американских специалистов, желающих работать в СССР.
Новинки кризиса: имя президента Гувера, при котором начался кризис, вошло в американский фольклор. Гувервилями называли городки бездомных из картонных ящиков, «одеялом Гувера» - газету, которой накрывались бездомные, «кожей Гувера» - картон, которым закрывали дыры в ботинках.
Лизис: крупнейшая экономика мира вышла из кризиса только с началом войны. Достичь этого удалось с помощью перераспределения богатства от корпораций к трудоспособному населению. Биржевые индексы США восстановились только к 1950-м годам.
Осложнения: в 1933 году президент Германии Гинденбург назначил канцлером Гитлера.
Врачи зовут кризисом внезапный переворот в болезни, а лизисом ее постепенное разрешение.
Шнуренко Игорь
Источник: Деловой ПетербургАвтор: PRAXIS |